Сайт "Вольный Дрыномашец"
Сайт любителей живой истории и фехтования г. Брянска
| Главная | Читальный зал | Арсенал |
| Ристалище | Форум | Ссылки |
Главная страницаПоискКонтакты

Larry D. Benson
Турнир в романах
Кретьена де Труа и «Истории Уильяма Маршала»

оригинал статьи

Большой средневековый турнир, с его рыцарями в сияющей броне, разноцветными аренами и шатрами, и его толпами герольдов, менестрелей и ярких дам, дает общеизвестный образ с его самыми яркими картинами рыцарства в пору его расцвета — в великие дни Первого Крестового похода, или во времена Ричарда Львиное Сердце. Пока существует немного доказательств того, что турниры были обычны в 11 веке. И, несмотря на «благородное и радостное столкновение при Ashby de la Zouche» сэра Вальтера Скотта и его голливудских адаптации, тем не менее, турниры в дни Ричарда Львиное Сердце имели мало изящества и зрелищности, что позднее стали ассоциироваться со спортом.

Манесский кодекс

Это были грубые и кровавые стычки, запрещенные Церковью и сурово пресекавшиеся любым центральной властью, мощной достаточно, чтобы проводить в жизнь свой запрет.

Хотя старые историки, начиная с Leon Gautier, верили, что рыцарство расцвело в 11 и 12 веках, и постепенно угасало впоследствии (1), самая большая характерная форма публичного выражения рыцарских идеалов, турнир, только зарождалась в 11 и 12 веках и впоследствии постоянно развивалась, получив наибольше распространение в 15-м и даже 16-м веках в таких блистательных представлениях как Поле золотой ткани.

Ко времени, когда Генри VIII и Франциск I встретились на Поле золотой ткани, грубый спорт, известный в 12 веке, был развит в торжественный рыцарский фестиваль, скорее щедро поддерживаемый, чем запрещаемый королями и принцами, и принятый даже Церковью.

Так что открытие Бельведера в Ватикане было отпраздновано большим турниром, одним из самых грандиозных, какие видела Италия (2). Как свидетельствует шекспировская ссылка на сэра Бевиса Хамптона (Sir Bevis of Hampton), литература играла важную роль в этом развитии.

Превращение турнира из военной игры в рыцарский спектакль началось в конце 12 века. В этом эссе я намерен ближе рассмотреть этот первый период в истории турнира, чтобы более ясно понять, как это развитие началось и как была в это вовлечена литература. Хотя в этот решающий первый период наши записи так скудны, что, несомненно, невозможно, как я думаю, узнать что-нибудь о тех способах, которыми взаимодействовали жизнь и литература.

Я сосредоточусь на коротком периоде — с 1160-х по 1220-е годы — и на малой части текстов — наших самых ранних описаниях вымышленных турниров в работах Chretien de Troyes (Кретьен де Труа), и в самых ранних описаниях настоящих турниров в L’Histoire de Guillaume le Marechal. (3)

Моя цель — описать, на что были похожи реальные турниры в конце 12 века, какие изменения сделал Кретьен, когда приводил эти турниры в своих романах, и каким образом эти вымышленные турниры влияли на следующее поколение читателей, связанных с настоящими турнирами.

Начнем с Кретьена в конце 12 века, т. к. до этого мы почти не находим записей о турнирах. Игра, вероятно, берет свое начало во Франции во времена царствования Генри I. Существует запись английского рыцаря, едущего во Францию чтобы принять участие в турнирах «in conflictibus Gallicis», как позднее о них отозвался Роджер Вендовер (Roger of Wendover). (4)

Уильям Ньюбарэ (William of Newburgh) говорит, что турниры проводились в Англии при короле Стефене, что Уильям, фактически, считает знаком слабости Стефена, так как его предшественники вплоть до Завоевателя запретили импорт турниров в Англию, также, как это сделал преемник Стефена Генри I. I. (5)

Но Уильям не дает подробностей, и есть лишь одна запись реального турнира в Европе до второй половины 12 века — в Wurzburg в 1127 году, хотя эта ссылка настолько неопределенная, что может относиться к чему-нибудь совершенно иному. (6) Мы знаем, что в это время турниры должны быть уже очень широко распространены, но нашим единственным доказательством этого является тот факт, что Папа Инносент I. I. (Innocent II) счел необходимым запретить их на Клермотском Соборе в 1130 году. Это — первый из церковных запретов (иногда с угрозой отлучения от церкви), повторявшихся на протяжении 12 и 13 веков, пока, наконец, в 1316 году запрет не был официально снят. (7)

Разумеется, полное молчание летописцев является многообещающим, т. к. оно показывает, насколько были турниры неважны: они были недостойны исторических летописей. Также они были неважны для летописей литературных. Я знаю только одну возможную ссылку на турнир в литературе до второй половины 12 века. Она содержится в Geoffrey of Monmouth’s Historia Regum Britanniae (около 1137). В нетипичной, но очень важной главе, Джефри описывает великолепные торжества, которые король Артур устраивает в честь своего возвращения в Британию после завоевания Франции. Первым идет великолепный пир:

Пир уже закончился, все вышли в поле за пределами замка для различных состязаний. Вскоре рыцари затеяли конную игру в форме пародии на битву, дамы смотрели на это со стен, вдохновляя их забаву жгучим пламенем любви. (8)

Это похоже на турнир, и он оказал влияние на последующие литературные турниры. Но здесь нет упоминания оружия или реального боя, а то, что есть, может быть только изображением конных игр, скорее похожих на ludus Troiae, описанной Виргилием среди эпических игр пятой книги Энеиды, которая могла вдохновить на такой пассаж. (9)

Эта конная картина, для которой у нас нет адекватного названия, хотя она и сливается с более поздним бугуртом, является старой немецкой забавой, дожившей до 12 века. Наиболее заметным примером был большой Hoffest, который устроенный императором Фредериком I в Майнце (Mainz) в 1184 году. (10) Если это то, что описывал Джефри (как я подозреваю), то мы не имеем упоминания о турнире в Historia.

Есть в той же главе также сомнительная ссылка на турнирный бой, сомнительная в следствие того, что она встречается только в другой версии Historia. Согласно этому тексту, пока некоторые рыцари принимали участие в той шутовской битве,

другие состязались в боксе, поединках, метании тяжелых камней, а еще одни играли в шахматы, кости и разные другие игры. (11)

Если другой текст отражает идею Джеффри, то мы должны заключить, что для него поединок занимал место, где-то между кулачным боем и игрой в кости. Когда Вэйс перевел этот пассаж в своей Roman de Brut, он уменьшил количество конных показов двумя пунктами «Некоторые пошли поучаствовать в бугурте и показать своих быстрых лошадей», ll. 10525−26), оставив от поединков только один пункт («Другие пошли состязаться"[escremir], l. 10527), обратив свое внимание вместо этого на изысканные развлечения — песни, танцы, музыку и рассказывание историй, да на игры — он явно рассматривал это действо как большой куртуазный фестиваль, а не как турнир (12). Но другие романисты поколения Вэйса — авторы романов об Eneas, Thebes, и Troie — включали турниры в свои работы.

Эти авторы точно знали о турнирах. Автор Roman de Thebes часто использует глаголы „биться на поединке“, „сражаться на турнире“, оно он использует их почти всегда в отношении реального боя, и никогда — для описания забав. (13) Автор Roman d’Eneas имел абсолютную возможность описать турнир в числе эпических игр пятой книги Энеид, которая включает ludus Troiae, что более поздние переводчики трактовали как турнир. Но этот романист сжимает всю пятую книгу только в шесть пунктов, но не делает и намека на турнир. (14) Даже в следующем поколении немецкий переводчик Roman d’Eneas Генрих ван Вельдекен (Heinric van Veldeken), который был на Hoffest в Майнце, где проводился в тот день турнир после большого конного показа, не упоминает о турнирах. (15)

Авторы romans d’antiquite не игнорировали турниры из-за какого-либо страха перед анахронизмами, и, вероятно, не из-за религиозных предубеждений к ним. Они игнорировали их потому, что турниры не были неотъемлемой частью жизни аристократии, которую отражали и идеализировали их работы.

Конечно, их покровитель, если считать правдой, что все эти авторы работали под покровительством Генри I. I. (16) — имел слабый интерес к турнирам. Более того, как мы знаем, Генри никогда не участвовал в турнирах, даже когда он был молод, и за 40 лет своего правления он решительно проводил в жизнь запрет на турниры в Англии, хотя, подобно его предшественникам, он позволял их в своих Французских владениях, вероятно потому, что они там слишком сильно прижились, чтобы их можно было подавить.

Генри не был необычен в этом отношении. В его время, как написал Джордж Дьюби (Georges Duby), турниры были предметом страсти не королей и принцев, а класса молодых безземельных и часто безответственных рыцарей — juvenes. (17) Генри, по-видимому, не возражал против желания молодых развлекаться таким образом, пока они ездили за этим на материк. Его собственный сын, коронованный принц, молодой король Генри, совершил выдающийся тур по континентальным турнирам. Тем не менее, подавление турниров в Англии показывает, что Генри не считал их необходимой частью рыцарской жизни, и неудивительно, что литературные работы, написанные под его патронажем, игнорируют турнир, несмотря на их растущую популярность.

Турнир действительно становится более популярным в последние годы правления Генри для следующего поколения — пример собственного сына Генри показывает резкое изменения отношения. В последней половине 12 века турниры стали страстным увлечением не только juvenes, но и отпрысков королевской семьи, таких как молодой король Генри и Уильям, Шотланский Лев (William the Lion of Scotland), и могущественных феодальных магнатов, таких как граф Philip of Flanders и граф Baldwin of Hainault. На турнире в Lagni-sur-Marne в 1179 году, в числе участников были молодой король Генри, герцог Бургундский и 19 графов из Англии, Нормандии, Фландрии и Анжу. (18) Столь благородные особы были способны вести огромную свиту на поле: у молодого короля было 86 рыцарей (из которых 16 были флагоносцами) в Lagni-sur-Marne, а граф Baldwin of Hainault вывел на турнир в 1175 году две сотни рыцарей и 1200 пеших солдат. (19)

Вследствие этого, характер турнира изменился. То, что должно было быть сравнительно мелкой забавой безземельных рыцарей и младших кастеллянтов, теперь становится искусным занятием, в котором доминировали богатая знать. Об этом говорит рыцарь-трубадур Bertran de Born. В одном из своих sirventes, написанных в это время, он горько жалуется на увеличивающееся количество богатых аристократов, которые теперь выходят на турниры и таким образом лишают бедных рыцарей добычи, которая в противном случае должна достаться им. (20) Мы не можем сомневаться в весомости слов Бертрана, поскольку слышим ту же самую жалобу в следующем столетии. (21) Хотя нет сомнений в том, что поколение после Генри I. I. в Англии и Луи VII во Франции наблюдало растущую популярность турнира среди высших слоев аристократии.

В 1194 году король Ричард впервые легализовал турнир в Англии. Одновременно с этим он обложил участников такими высокими налогами (от 20 марок за графа до двух марок за безземельного рыцаря), что стало ясно, что он был более заинтересован в росте годового дохода, чем в поддержке спорта. (22) Хотя спортивный энтузиазм графов и баронов, несомненно, играл некоторую роль в достижении того, что короли, подобные Ричарду, хотя и неохотно, теперь были готовы дозволить турниры.

Тот же самый класс аристократии, который теперь с энтузиазмом культивировал турнир, покровительствовал, также новому поколению романистов. Вэйс и последующие авторы romans d’antiquite пользовались правами королевского покровительства. Первые и наиболее значительные из нового поколения романистов, Chretien de Troyes, и Gautier d’Arras, получили приют менее роскошный, чем у графини Марии Шампаньской (Marie of Champagne) и графов Филипа Фландрийского (Philip of Flanders), Baldwin of Hainault, и Thiebaut of Blois. Это были те же самые аристократы, которые так рьяно поддерживали турниры.

И действительно, граф Philip of Flanders, покровитель Кретьеновского le Conte du graal, Baldwin of Hainault, поддерживавший Gautier’s Ille et Galeron и Thiebaut of Blois, еще один благодетель Gautier, были среди самых активных участнков турниров своего времени. Хотя, сама Мария, разумеется, не спонсировала турниры, ее муж, граф Генри, был спонсором большого турнира в Lagni-sur-Marne в 1179 году, а рыцари ее дома были так же активны в спорте, как их сотоварищи во Фландрии или Анжу. (23) Поэтому ничего нет удивительного в том, что в работах Кретьена и Gautier мы находим самые ранние описания турниров.

Эти первые литературные турниры, как мы можем заметить, имеют небольшую повествовательную важность. Турнир не является неотъемлемой частью раннего романа. Ничего нет в поэтических версиях Тристана, и в собственном Yvain Кретьена (Chretien). И даже когда турниры появляются, в них нет изложения важных фактов об индивидуальных боях — судебных дуэлях, случайных столкновениях и дурных обычаях, что наиболее интересно. С точки зрения истрии, турниры можно было легко исключить без большого вреда для повествования. Так случилось с Ille et Galeron, где описание турнира заменено в одном манускрипте коротким отчетом о битве без серьезного влияния на повествование, или его структуру. (24)

Турниры включены в романы Кретьена не как часть чудес, которые формируют рассказы, а как часть определения жизни аристократии. Они, как мы увидим, находятся среди самых реалистических элементов в рассказах Кретьена, таким образом, помогая определить повседневную реальность, которую мы сравниваем с чудесами. Для Кретьена реальностью была жизнь знати, как он и его покровители знали ее. В жизни его покровителя, графа Филипа Фландрийского, турнир был очень важным делом, и правдоподобное изображение жизни знати непременно включало описания этой деятельности.

У Кретьена не было литературных прецедентов для этих описаний. Поэтому он должен был срисовывать прямо с жизни. К счастью, у нас есть некоторые детальные отчеты о настоящих турнирах времен Кретьена, включая те, которые он сам мог наблюдать, т. к. граф Филип принимал в них участие, когда Кретьен писал свой „le Conte du graal“ под покровительством Филипа. (25)
Они содержатся в „L'Histoire de Guillaume le Marechal“, поэтической биографии известного Уильяма Маршала (William the Marshal). Уильям был почти идеальным примером juvenes — младший сын без земли или перспектив копил то, что он мог заработать мечом. Его меч заработал ему большую долю в турнирах по всей северной и западной Франции с 1166 по 1185 годы. Он заслужил такую славу, что граф Филип предложил ему 500 фунтов в год, если тот пойдет к нему на службу. Герцог Бургундский сделал такое же предложение, как и граф Bethune, который также предлагал ему одну из своих дочерей. Король Генри I. I. сделал его наставником юного короля Генри в рыцарских делах, а, когда молодой король вел своих рыцарей во Францию, чтобы сделать турне по турнирам, Уильям был лучшим из рыцарей и наиболее доверенным советником.
Уильям Маршал (1146-1219)

После смерти Уильяма в 1219 году, его сын и его старый товарищ по оружию, Jean d’Erlee, поручили менестрелю (которого тоже звали Жан) написать его биографию, которая была закончена в 1226 году. Т. к. турниры, описанные Жаном Менестрелем, происходили более, чем полвека назад, и, т. к. эти свидетельства основывались в большей степени на воспоминания о Уильяме, сообщенные его сыном и Jean d’Erlee, мы должны подходить к этим свидетельствам с большой осторожностью.

Мы должны сосредотачиваться на фактах больше, чем на способе, которым факты поведаны, следить за типичными событиями больше, чем за необычными, а также привлекать все, что можно, из других записей, чтобы подтвердить то, что мы узнаем из поэмы. С такими предосторожностями мы можем отвлечься от этих сообщений (которые являются самыми ранними нашими описаниями реальных турниров и нашими единственными свидетельствами о настоящих турнирах в 12 веке), фактически очистив представление о том, на что были похожи турниры, когда Уильям и граф Филип сражались на них, а Кретьен писал о них. Далее следует резюме, основанное, главным образом, на биографии Уильяма Маршала, написанной Жаном Менестрелем.

В дни Уильями турнир мало отличался от настоящего боя. (26). Это было генеральное сражение между двумя армиями — двумя феодальными лордами и их отрядами, состоявшими из их личной свиты и наемников. (27) Самые маленькие турниры предполагали участие только лишь двух отрядов рыцарей, по 20−30 человек в каждом. В турнирах побольше другие лорды и их отряды могли присоединяться либо к вызвавшим, либо к принявшим вызов. Так с каждой стороны могли оказаться сотни рыцарей.

В дополнение к рыцарям, было большое количество скавайров и пеших воинов. Некоторые могли присоединиться к битве: часто с луками и стрелами, еще чаще — с мечами и булавами, атакую упавших рыцарей, порою подрезая стремена, чтобы вызвать падение. (28) Других держали в резерве, чтобы бой не вышел из-под контроля, как это часто случалось, или помещались в засаду в близлежащем городе или лесу в готовности атаковать неосторожных всадников.

Целью борьбы, как и большинства реальных столкновений того времени, была добыча: пленные для выкупа, лошади и экипировка. (29) Хотя самообладание могло быть потеряно, и раны со смертями были нередки (использовались обычные доспехи и оружие), участники знали, что мертвый не заплатит выкупа. Поэтому скорее стремились взять в плен, чем причинить вред противнику. Каким образом проводилось пленение — не имело значения. Не было никакого акцента на технике, как это было позднее с ломающимися копьями, и никакой ерунды по поводу честной игры — нападать вдвоем или втроем на одного было наиболее действенным. (30)

Любимая уловка графа Филипа Фландрийского заключалась в том, чтобы не планировать принять участие в турнире, а просто наблюдать со своим отрядом, как зрители. Затем, когда обе стороны были истощены, Филип и его свежие рыцари могли примчаться, хватая в беспорядке пленных. Это была, скорее, превосходной остроумной тактикой, чем неспортивным поведением, и молодой король, по совету Уильяма, однажды применил ту же хитрость против Филипа и его Фламандцев. (31)

Существовали несколько правил, которые отличали турнир он настоящего боя. Правда, они были не всегда заметны и не имели официальной поддержки. (32)

Турнир устраивался на открытой местности. В „Histoire“ место проведения турнира обычно устанавливалось не у опреденного города, а между двумя городами (entre Anet e Sorel). Рыцари могли собираться за день до турнира, расквартировываясь в одном из городов. Обычно случались некоторые предварительные бои,"турнирные вечерни», чтобы примирить рано приехавших. Но настоящий турнир начинался на следующее утро.

Обычно проводились предворительные бои, commencailles, на которых, хвастаясь, отдельные рыцари могли выходить за рамки званий, чтобы вызвать чемпионов противоположных сторон на поединок. Но эти бои не имели большого значения. Турнир сам по себе был чистым melee, генеральной битвой.

Манесский кодекс, 1300

Он начинался с того, что рыцари выстраивались в два противостоящих ряда для начальной сшибки на копьях. Когда битва возобновлялась, ее продолжали со свежими копьями, которые подавали сквайры, или, что было чаще, с мечами и булавами. Битва продолжалась до ночи, или пока одна сторона не оказывалась полностью повержена.

Если рыцаря сбрасывали с коня, его противник мог схватить его коня и отвести в lices, где вручал своим сквайрам и пехоте для охраны, пока он будет в драке.

Если сброшенный с коня рыцарь был оглушен или ранен при падении, его противник, или его сквайры и пехота, могли схватить его и оттащить в lices, чтобы оставить под охраной, пока он не договорится о выкупе.

Если он не был оглушен или ранен при падении, сквайры и пехота могли атаковать булавами и вколачивать в него покорность, пока его товарищи, или его собственные пехотинцы не поспешат на помощь.

Излюбленной тактикой Уильяма Маршала был захват и лошади, и всадника одновременно. Он мог броситься в драку и схватить поводья лошади противника, вырывая их из руки всадника. Затем он мог рвануть назад настолько сильно, насколько возможно, держа поводья в вытянутой руке за пределами досягаемости бесполезного меча пленника.

Уильям мало обращал внимания на оружие, зная, что достаточно лишить всадника поводьев, чтобы заставить его оставаться в седле. Когда Уильям проделывал это с противником, имевшим собственную пехоту, он пытался устроить засаду на него в деревне. Уильям захватывал поводья противника и скакал прямо через ряды пехотинцев, буксируя своего беспомощного пленника за собой. Но, так как они скакали по деревенской улице, его пленник, подтянувшись, ухватился за трубу, торчавшую из крыши дома, и выдернул себя из седла. Уильям погрозил ему, не оглядываясь, буксируя лошадь, теперь уже без седока, за собой.

Он остановил свою лошадь, чтобы приказать своим сквайрам присмотреть за пленником. «Каким пленником?» — спросили они, и только тогда Уильям повернулся, чтобы увидеть, что его драгоценная добыча сбежала. (33) Но он не расстроился, а просто рассмеялся. Вильям имел большую долю «веселой жестокости», характерной для молодых рыцарей того времени, и, кроме того, он знал, что лошади и седла тоже ценились.

Как показывает этот инцидент, турнир не ограничивался жесткими границами. Он мог простираться на всю сельскую местность, а также на улицы близлежащих деревень.

Хотя, теоретически, lices были нейтральной территорией, Уильям заботился о том, чтобы его пленники надежно охранялись. (34) И, хотя, теоретически, перемирие наблюдалось по окончании турнира, в действительности ни один рыцарь не оставался в безопасности, пока не оказывался среди друзей в собственном жилище.

На одном турнире Уильям и его приятели возвратились на свои квартиры в город и подсчитали свои приобретения и потери. Главным образом, потери были на стороне товарищей Уильяма. Тогда они увидели раненого рыцаря, оглушенного и почти упавшего с коня, приближавшегося к ним. Обрадовавшись, Уильям вскочил в седло, помчался прочь, подхватил теряющего сознание рыцаря, засунув полностью одоспешенную фигуру под мышку, и прискакал к ожидающим его друзьям. «Вот», — сказал он, бросая бедного парня к их ногам, — «что может покрыть ваши долги».(35)

На закате турнир завершался, хотя лидеры разных отрядов могли договориться о стычке на следующий день. Вечер после турнира был посвящен договорам о выплате выкупов и обсуждению событий дня. Лидеры решали, кто выиграл pris, «славу» турнира, обычно, скорее, моральный, чем материальный, приз.

Было также много питья и общения до хрипоты(36), но не было формальных развлечений, кроме боя. И, хотя, лидеры могли развлекать своих людей и любых посетителей, которые заглянут, не устраивалось общих пиров. И ни один из лидеров, даже тех, кто организовывал турнир, не чувствовал долга гостеприимства по отношению к тем, кто их сопровождал.

Таким образом, турнир в 12 веке был жестокой стычкой без соблюдения формальностей. И не было ничего церемониального и зрелищного, чем славились более поздние турниры. Мало обращали внимание на рыцарскую честь, если это не касалось выплаты долгов. Церковь была против этих турниров, и моралистам, таким как Jacques de Vitry, составляло мало труда доказать, что турниры были очень похожи на рассадник семи смертных грехов. (37)

Государство было не менее жестко настроено по отношению к турнирам. Какую бы опасность они не несли душам участников, угроза, которую они несли общественному порядку и безопасности, была более очевидной и непосредственной. Любое большое собрание вооруженных людей было потенциально опасно для короны.

Даже когда не было угрозы королевскому авторитету, всегда была опасность того, что игра может выйти из-под контроля и превратиться в малую гражданскую войну, как это случилось в 1170 году, когда турнир между отрядами Baldwin of Hainault и Godfrey of Louvain превратился в кровавую резню.(38)

Кроме того, случайная смерть была нередкостью, и ни один король не мог допустить, чтобы его драгоценные рыцари впустую тратили свои жизни на турнирах, а не в войнах монарха. Сын Генри I. I., Джефри Бретанский (Geoffrey of Brittany), был только одним из многих знатных рыцарей, убитых в турнира за эти годы.

Тем не менее, это был спорт. Профессиональный спорт, разумеется. Тот, в котором многие лучшие рыцари того времени, такие как Уильям Маршал, сколотили себе состояние. Но для участников он нес также и большое удовольствие. Главное впечатление о турнирах, которое можно получить из L’Histloire de Guillaume le Marechal — это неистово хорошее настроение и то, что Уильям и его друзья полностью собой наслаждались.

Он был, кроме того, и недорогим способом времяпрепровождения. Те, кто спонсировал турнир, не должны были строить специальных сооружений, чтобы огородить поле или пристроить участников. Не было призов, кроме тех, что рыцари захватывали сами. Не было герольдов и чиновников, которым надо было бы платить. А также, как я отметил, устроитель не обязан был быть гостеприимным ко всем присутствовавшим.

Нет ничего удивительного в том, что турниры во времена Уильяма проводились часто — приблизительно раз в две недели.(39) Все, что требовалось для организации турнира — это заявить о стычке и держать в повиновении крестьян, чьи поля могли быть вытоптаны и селян, чьи улицы могли стать аренами боя и грабежа. (40) Скорее всего, селяне не являлись проблемой. Мы знаем из более поздних времен, что турнир мог принести большой потенциальный доход владельцам постоялых дворов и магазинов, и что мунипалитеты платили иногда большие суммы, склоняя устроителей турнира провести его в их городе. (41) То же могло иметь место и в более ранний период. Сельские жители, возможно, ожидали турнира с той же смесью жадности и тревоги, с которым маленькие города сегодня ожидают огромные выездные рок-концерты.

Турнир был не только недорогим развлечением для устроителей, но также и спортом по средствам даже самым бедным рыцарям. За участие в турнире (не считая Англии при короле Ричарде) не надо было платить вступительные взносы, подобных тем, что позднее стали так обременительны. Не требовалось специальных доспехов или оружия. Рыцарю требовались только лошадь, и то вооружение, которое он обычно брал в бой, чтобы войти в дело. Иногда буквально.

Уильям Маршал и Roger de Gaugi пришли в турнирное дело на партнерских началах, имея клерка для ведения их счетов, и за один сезон взяли в плен 103 рыцаря. (42) Перспектива таких богатств могла, вероятно, гарантировать популярность турниров среди молодых рыцарей того времени, даже если они были не так сильно забавны.

XIII век

Таким, в общих чертах, был турнир, каким его знал Кретьен де Труа. Если мы вернемся от реальных турниров к тем, что описаны в романах Кретьена, мы найдем много различий. Кретьен, как мы увидим, очищал спорт от многих наиболее предосудительных элементов, но схема действия и многи детали соответствуют жизни. Мы слышим о «турнирных вечернях», commencailles и melee, имеющих наибольшее значение. Мы также мало что находим в действии, что не соответствует действиям настоящих турниров.

Турнир в Erec et Enide, например, может служить почти образцом турниров, в которых участвовали Уильям и граф Филип. (43) Он проводился в полях между двумя городами, Evoic и Tenebroc. Рыцари были разделены на две противостоящие армии. Генеральная битва была единственным делом — не было предварительных поединков, а началось все со сшибки двух сторон на копьях.

Рыцари сброшены с коней, мечи обнажены и

некоторые торопятся взять выкуп, а другие — убежать из боя.
Эрик свалил с ног всех на своем пути, и Гавайн сделал много славных дел:
в бою он сбил Guincel и взял в плен Gaudin of the Mountain; он полонил рыцарей и выигрывал лошадей (ll. 2170−72).

Сражение бушует у ворот города. Sagramour взят в плен. Эрик спасает его. Они гонят всех перед собой на улицы города. И так битва продолжается, пока не стало смеркаться. Обе стороны согласны, что Эрик выиграл приз, славу турнира и, как в обычной жизни, это просто слава без всякого материального вознаграждения.

С точки зрения опыта аудитории Кретьена, нет ничего выдающегося, или даже необычного, в событиях, происходивших на этом турнире. Есть даже намек на опасность для общественной безопасности, присущий турниру, когда Эрик и Саграмар гонят своих противников по улицам города. Это даже более очевидно в отчете о турнире в Le Conte du graal (ll. 4805−5596), в котором граф Thiebaut и его свита, опасаясь за безопасность своего города, долго и трудно совещались по поводу того, принять или отклонить вызов на турнир.

В конце концов граф согласился, но только после того, как ему напомнили, что у него есть много хороших лучников и пехоты, которые могут присоединиться к битве, если потребуется (ll. 4911−15). Тем не менее, в целях предосторожности он приказал закрыть все ворота города, чтобы предотвратить вторжение. Это — еще один очень правдоподобный турнир, и дела его героя, Gawain, скромны даже по стандартам реальной жизни: он захватывает четыре прекрасные лошади.

Графу Филипу и его друзьям не составило бы труда узнать их любимое развлечение в романах Кретьена, и их, вероятно немного позабавило закрытие ворот города Тиботом, хотя они знали, что его опасения не лишены основания.

Турниры в Cliges (ll. 45434919) и Lancelot (ll. 5495−6045) намного больше усовершенствованы, чем те, что в Erec и Le Conte du graal, или в жизни того времени. Хотя, даже они имеют узнаваемую связь с реальными турнирами, и они не настолько роскошны, чтобы потерять правдоподобность.

Турнир в Cliges продолжается четыре дня, а тот, что в Lancelot — три. Но двухдневные турниры были обычным явлением. И, хотя, три или четыре дня, должно быть, очень необычно, но не невозможно. Более того, большой турнир в «Ланцелоте» посетили рыцари со всего артурианского мира, так что только пятая часть их могла быть размещена в городе, остальные же располагались в шатрах и палатках, которые покрыли сельскую местность на пять лиг вокруг (ll. 5516−23).

Такой сбор был намного большим, чем на обычном турнире того времени, но вполне в пределах возможного для тех кто, подобно Уильяму и графу Филипу, посетил большой турнир в Lagni-sur-Marne, где, как нам сказывают, собралось три тысячи рыцарей.

Наконец, в «Ланцелоте» женская аудитория играет важную роль. Хотя были дамы, наблюдавшие из lices (на одном турнире, в Joigni, в котором Уильям и граф Филип принимали участие), очевидно, что женщины редко посещали турниры.

Основное различие между этими вымышленными и настоящими турнирами заключается в том, что бывшее экстраординарным в жизни, было обычным явлением в романах. Реалистические элементы этих турниров — это те детали, которые аудитория могла признать соответствующими ее личному опыту. То, что Мортон Блюмфилд назвал «подтверждением реализма» — детали из повседневной жизни, которые придают рассказу дух правдоподобия, и которые позволяют аудитории принять или, по крайней мере, приостановить его неверие в невероятности вымысла. (44)

Самый большой интерес в литературе Кретьена представляют удпвительные и чудесные вещи. Реалистические детали турниров позволяют аудитории поверить, что эти чудеса происходят с рыцарями, жизнь которых, в некотором смысле сильно привлекательнее их собственных.

В описаниях турниров также встречаются неправдоподобные места, и, хотя слушатели Кретьена могли легко признать их любимую забаву в его романах, они должны были также признать, что эти турниры весьма отличались от тех, что они знали. Действие остается в общем реалистичным, но Кретьен делает большое количество маленьких, хотя и существенных изменений, идеализирующих, очищающих и превращающих турнир из простой грубой забавы в восхитительную рыцарскую деятельность.

Для героев Кретьена турнир является не местом захвата пленников и лошадей, а чисто полем доблести, где сражаются только ради славы. Это была идея, вероятно, обращенная к молодым рыцарям, подобно Уильяму, кто мог быть похож на тех атлетов сегодняшнего дня, кто уверяет нас, что играет только из любви к игре, обычно сразу после того, как подпишут миллионный контракт.

Сражаться, не принимая во внимание выгоду, считалось наиболее добродетельной формой ведения реального боя, вероятно потому, что рыцари часто впадали в искушение остановиться для грабежа, чем развивать тактическое преимущество. (45) Тем не менее, даже на войне грабеж имел большое значение, а в турнирах безземельные рыцари, такие как Уильям, сражались главным образом, ради наживы. В этом не было ничего позорящего: современник Уильяма, Бертран де Борн, заявляет искенне, что он сражается ради добычи и на войне, и на турнире. (46)

XIII век

Покровители Кретьена, владетельная знать типа графа Филипа, сражалась на турнирах, по крайней мере для видимости, не ради выгоды, а ради славы. Щедрость, великолепие, было достоинством, соответствующем большому благородству. Chretien, во вводной части к Conte du graal, искусно хвалит графа Филипа за это достоинство, приветствуя его как нового Александра, образец щедрости во все времена. (47) Чтобы поддерживать такую репутацию, он был должен избегать даже самой небольшой жадности; хотя меньшие люди могут законно сражаться ради выгоды, великий дворянин должен был сражаться только ради славы.

Таким образом, когда Жан Менестрель сообщает нам, что Уильям извлек пользу на континенте, он говорит главным образом о пленниках и лошадях, но когда современник Жана, Роджер Wendover, восхищенно сообщает, что Молодой Король Генри извлек пользу в своем туре по континентальным турнирам, он говорит только о большой славе, которую он выиграл, и хвалит его не за прибыль, которую он получил, а за щедрость его расходов. (48)

Кретьен дает его молодым героям ту же самую добродетель, которую он приписывал графу Филипу; он настаивает, что щедрость необходима идеальному рыцарю, и

также, как свежая новорожденная роза выше, величественнее, чем любой другой цветок, так там, где живет Щедрость, она занимает место выше всех других добродетелей, и она в пятьсот раз усиливает хорошие черты характера, которые находит в смелом человеке, который поступает хорошо (Cliges, ll. 204−11).

Следовательно, герои Кретьена, подобно его покровителям, избегают любого следа жадности и сражаются на турнирах исключительно ради славы. Находящиеся рядом с героем могут бросаться на захват пленников и лошадей, но он, подобно лордам в реальных турнирах, оставляет это для менее благородных людей.

Так, на турнире в Erec et Enide, другие останавливаются, чтобы схватить добычу после начального столкновения, но Erec величественно продолжает скакать:

Erec не хотел останавливаться, чтобы захватывать рыцарей или лошадей; он больше хотел сражаться и преуспеть так, чтобы его мастерство стало известным (ll. 2159−62).

Ланцелот поступает также. Хотя Cliges берет пленников, он даже не потрудился выяснить, кто они. Когда он раскрывает свою личность спустя четыре дня турнирных боев, все те, кого он схватил, бросаются вперед, чтобы предложить ему откупное вознаграждение. Но он отказывается:

И он сказал, что все могут идти свободными, без выкупа, если они уверены, что это он взял их в плен (ll. 4943−45).

Молодым рыцарям из аудитории Кретьена грандиозное игнорирование Клигесом его законного выигрыша, возможно, казалось более невероятным чем переодевания, которые он использовал на турнире. Однако, граф Филип, возможно, вполне мог подумать, что в подобных обстоятельствах он мог бы поступить точно так же.

Другие изменения, которые Кретьен вносил в турнир, происходили из того факта, что герой сражается только ради славы. Когда личная доблесть ставится во главу угла, Кретьен обращает мало внимания на сражение, или на тактические действия, определяющие, которая сторона побеждает. Хотя мы слышим о пехоте в Le Conte du graal, сквайры и пехотинцы не принимают участия борьбе. В романах Кретьена турнир является чисто рыцарским делом.

Так как целью боя является не захват пленников, а проверка собственной удали, борьба ведется между отдельными рыцарями. Кретьен подчеркивает это в своем отчете о турнире в Cliges, намекая, в то же время, какой была реальность. Все рыцари, по его словам, атаковали Cliges:

Таким образом, он был подобен башне, которую атаковали все на турнире. Но они не наносили ударов вдвоем или втроем — для этого не было ни возможности, ни обычая (ll. 4804−07).

Турниры Кретьена, следовательно, более упорядоченные мероприятия, чем реальные турниры. Хотя не существовало ни властей, ни правил, когда реальный бой угрожал выйти из-под контроля, Артур самолично идет наводить порядок (Cliges, ll. 4889−4919).

Кровопролитию нет места там, где идет честная благородная игра. Из-за того, что они больше похожи на игры, чем на сражения, турниры Кретьена могут быть, как в Ланцелоте, элегантными общественными мероприятиями, также как и военным событиями.

Турнир в Ланцелоте имеет почти такой же праздничный тон, как и пародийное сражение (описанное Джеффри Монмоутом), устроенное рыцарями Артура, и, как в Historia, имеется женская аудитория, вдохновляющая рыцарей любовными взглядами. Действительно, здесь дамы покровительствуют турниру и есть реальный приз — рука одной из прекрасных дам, наблюдающих за турниром. Ланцелот так хорош, разумеется, что все дамы — все как одна богатые наследницы — сразу влюбляются в него, но он, как добродетельный рыцарь, отвергает даже такой выигрыш, как любовь.

Это презрение к наживе свойственно только герою. Когда Gawain появляется в качестве второстепенного персонажа на турнире в Erec, он захватывает много лошадей и пленников. Когда же он является в качестве героя турнира в Le Conte du graal, он сразу отдает всех лошадей, которых поймал, и отказывается брать пленников.

Следует также отметить, что это презрение к наживе соответствует только турниру. Нет в героях Кретьена колебаний, когда они захватывают пленников и лошадей в настоящем бою. Настоящие сражения — судебные бои, случайные столкновения и восстановление справедливости — являются основными объектами рассказов Кретьена, и они намнго сложнее турниров. В этих центральных эпизодах мотивация героя редко проста, и наше отношение к нему изменяется от одобрения до неодобрения, или чему-то среднему.

Турниры — это набор картинок, стоящих отдельно от основного повествования, и мало влияют на развитие истории. Мотивация героя проста, и наше отношение к нему редко меняется, т. к. турниры предназначены показать один аспект его характера — совершенные качества рыцаря.

Рыцарственность проверяется, изменяется и сильно усложняется в главном действии истории, но она наиболее ясно определяется в турнире. Турниры, таким образом, являются существенной частью романов Кретьена, хотя они и мало привносят в действие. Очищенный от жадности, кровопролития, и общей непристойной действительности, турнир является деятельностью с отчетливо индивидуальным характером и тоном.

Турнир — это неотъемлемая деятельность героя и самое ясное и самое чистое доказательства его рыцарского достоинства. Таким образом, турниры Кретьена сильно отдалены от реальных турниров его времени. Все же, их подтверждающийся реализм давал им правдоподобие и позволял аудитории узнавать свои собственные переживания и, таким образом, почти видеть себя в идеализированном виде.

В Cliges, например, есть турнир, в котором Кретьен объясняет, что в дни Артура не было обычая нападать вдвоем или втроем на одного. Это должно было казаться его слушателям странным обычаем, непрактичны, если не прямо глупым.

Как раз перед битвой на этом же самом турнире, Кретьен пишет:

Когда бароны собрались, произошло состязание между двумя рядами, так как существовала традиция в те дни: очень отважный рыцарь из свиты Короля Артура начинал турнир, сражась, кто бы ни вышел против него (ll. 4592−97).

Слушатели Кретьена не могли не распознать, что «обычай тех дней» был также обычаем их времени. Это — commencailles, предварительный поединок, который обычно предшествовал битве на их собственных турнирах. То, что могло показаться странным, в качестве традиции справедливой игры, происходило в правдоподобном контексте.

XIIIвек

Процесс правдоподобия работает также и другим путем. Признавая, что герои Кретьена иногда ведут себя как настоящие рыцари, нужно также признать, что реальные рыцари иногда ведут себя подобно Кретьеновским героям. Вымышленные турниры, таким образом, имели, по крайней мере, потенциальное влияние на отношение аудитории к реальным турнирам.

Как и все романисты, Кретьен представляет свои работы за правдивые истории, основанные на древних источниках, которые он, простой клерк, передал без изменений. Его работы показываю, тогда, что турнир — не простая забава, а древняя и благородная традиция, которую современные рыцари разделяют с рыцарями Круглого Стола.

Участвовать в турнире, значит, делать то же, что делали рыцари Артура в лучшие времена рыцарства. Рыцарь из свиты графа Филипа, который выезжал вперед, чтобы участвовать в commencailles, мог действительно знать: то, что он собирался сделать, запрещалось Церковью, игнорировалось серьезными летописцами, и замечалось действительно властными правителями того времени только тогда, когда они беспокоились о запрещении этого.

Но он мог также знать, со слов ученого клерка графа Филипа Кретьена, что он делал то же, что и «очень отважный рыцарь из свиты Короля Артура» делал в эпоху, когда это было «традицией тех дней.» В сущности, Кретьен не только домыслил турнир, но также и обеспечил его всем авторитетом Артурианской истории. Он сделал его респектабельным.

Для его первых слушателей эта респектабельность, вероятно, оставалась только потенциальной. Информация Кретьена, временами почти пародийного тона, должна была защитить по крайней мере более искушенных членов его аудитории от принятия его романов слишком серьезно. А многие из менее искушенный, вероятно, мало заботились о респектабельности или о том, что Церковь с ее моралистами думала об их любимой забаве.

Уильям Маршал, на своем смертном одре был возмущен предложением сделать компенсацию за добытую нечестным путем прибыль от турниров:

Эти чиновники слишком строги к нам. Они хотят обрить нас слишком коротко. Я захватил в плен пятьсот рыцарей, чье оружие, лошадей и доспехи я забрал себе. Если Божье Царство закрыто для меня, потому что я не могу теперь вернуть все это, пусть будет так… Либо их взгляды ложны, либо нет человека, который может быть спасен. (ll. 18481−88, 18495−96).

Кроме того, учитывая социальное положение наиболее горячих участников турнира в дни Кретьена — графы, герцоги, и принцы — турнир быстро продвигался к респектабельности даже прежде, чем он написал. Кретьен и последующие романисты обеспечили форму, в которой эта новая респектабельность была выражена. Так что турнир мог быть расценен не только как ценная форма обучения, как это уже казалось некоторым из его поклонников, но также и как выражение рыцарской добродетели.

Последующие романисты ухватились за его турниры, сильно разработал их, переместили их в центр действия и сделали их характерной особенностью романа. Было вполне возможно написать ранний роман, такой как стихотворный Тристан, не упоминая турниров совсем. Через 50 лет после того, как работы Кретьена были впервые прочитаны, роман без турнира стал редкостью. (Версия Тристана в прозе, написанная примерно в это время, состоит, главным образом, из подробных отчетов о турнирах, каждый отмечен как главная действующая сцена)

Турнир стал даже ближе отождествляться с рыцарским достоинством, чем у Кретьена, а те, кто восхищался турнирами, были все больше и больше способны увидеть их в романах и приписать реальным турнирам качества, которые Кретьен дал своим вымышленным творениям.

Можно проследить это новое отношение даже у летописцев. Роджер Вендовер (Roger of Wendover), как я отметил, рассматривал тур молодого короля на континентальные турниры как великолепное предприятие, за которое он заслужил великую похвалу. (49) Роджер Hovedon аналогично расценивает турнир как средства приобретения славы, и он выдает самую немонашескую склонность к спорту. (50)

Однако, наше самое ясное свидетельство отношения этого поколения к турнирам питается следующим поколением собственного семейства Уильяма, так как биография, заказанная его сыном, показывает нам, как его дети расценили реальные турниры, по крайней мере в реальной жизни их отца.

Когда я сначала упомянул L’Histoire Guillaume Marechal, я предупредил, что ее надо использовать с осторожностью, так как отчеты турниров Уильяма даны приблизительно пятьдесятью годами после того, как это случилось, и память может играть шутки.

Более важным, однако, является тот факт, что отчеты о турнирах в Истории идут немного более 50 годами позднее работ Кретьена. Когда Кретьен описал первые турниры в литературе, у него не было литературных моделей, на которые можно опереться, и он был вынужден обращаться к жизни.

Когда Жан Менестрель взялся за описание реальных турниров, у него под рукой была традиция, установленная Кретьеном и усиленная его последователями почти половины века, и Жан неизбежно попал под ее влияние. Жизнь, которую Жан был призван описать, была, конечно, приукрашенным портретом. Уильям должен был быть представлен как воплощение идеала своего класса, и L’Histoire de Guillaume le Marechal является, в сущности, первым примером того, что позднее должно было стать процветающим жанром, рыцарской биографией.

Герой такой работы иллюстрирует в настоящем достоинства великих героев рыцарства прошлого, и как доказательство этого, его показывают участвующим в тех же самых действиях, что и герои романа. В случае Уильяма в добавление к романтическим делам, у нас есть хорошая доля реальной истории. Тем не менее, Жан Менестрель намеревался представить Уильяма идеальным рыцарем, и сделать так, чтобы он вписался в тему и условности романа. Лучшее доказательство этому — тот факт, что турниры Уильяма вообще упомянуты.

В юности и ранней молодости Уильям не только участвовал во многих турнирах, но также и брал крест и провел два года в Сирии как крестоносец. Там, рассказывает Жан, Уильям за два года совершил более великие дела, чем другие — за семь. Это был та разновидность борьбы, которую Папы и моралисты рекомендовали христианским рыцарям вместо греховных турниров, если бы Жан, писал на 50 лет раньше, когда модель рыцарства еще была подобна «chansons de geste», Крестовый поход Уильяма в большей степени, чем его турниры, был бы предложен в качестве главного свидетельства его рыцарской добродетели.

Но рыцарский идеал уже был сформирован Кретьеном и его последователями. А в их работах турнир выступает вернейшим доказательством рыцарских качеств, а участие в крестовом походе было мало интересно. Поэтому Жан сокращает подвиги Уильяма в Святой Земле не более, чем до 62 строк, и обращает свое главное внимание на турниры на которые он отводит тысячи. (52) Ясно, что для Жана и его покровителей турниры были ближе к рыцарскому идеалу, чем борьба за веру, несмотря на то, что моралисты проповедывали тогда и последующие века.

Чтобы установить связь между турнирами Уильяма и рыцарским идеалом, Жан сильно налег на язык, темы и традиции турниров в романах. В сущности, он изменил процесс идентификации, который мы видели в работах Кретьена.

Кретьен опирался на реальную жизнь, в поиске деталей, идентифицировавших его романы, что придавало правдивость его фантазии. Жан, чтобы найти детали, идентифицировавшие его биографию, опирался на роман. Это придавало правдивость его утверждению, что его герой был истинным эталоном рыцарства.

Это наиболее заметно в отчетах Жана о турнирах в Pleurs и Joigni, на которых Уильям присутствовал скорее самостоятельно, чем в качестве члена свиты молодого короля. Как и в турнирах Кретьена, здесь есть набор деталей, которые служат для установления общей атмосферы — идентификации настроения романа — для других турниров, в которых Уильям принимал участие, и для работы в целом.

Уильям присутствует на турнире в Pleurs в качестве неизвестного молодого рыцаря. Он не маскируется и сражается один день, а не четыре. Но ситуация сильно напоминает турнир в Cliges, как он был изложен в Renaut de Beauieu’s Le Bel Inconnu и Hugh of Rutland’s Ipomedon, Прекрасного Незнакомца, который абсолютной доблестью доказывает свою рыцарскую состоятельность. Этот турнир является, в соответствии с темой, одним из ранних приключений Уильяма.

Турнир в Pleurs объявляется не прозаичным посыльным, но самой «Славой»:

Затем великие новости принесла Слава, летающая быстро, что турнир запланирован через три недели благородными баронам в Pleurs (ll. 2875−79).

Маршал решает пойти, по словам Жана, потому что он был всегда был готов заслужить честь и славу (ll. 288384). Он получает отпуск у своего господина, отправляясь с одним сопровождающим, и вскоре достигает Pleurs. Герцог Бургундский и графы Hainault, Фландрии и Клермонта были там, как и многие другие великие мужи:

Не было рыцаря во всей Франции и Фландрии, как и в земле Aval, жаждавшего заслужить славу в бою, кто не прибыл туда, если имел возможность. Их было так много со всех краев, что все поле было заполнено ими… Здесь можно было увидеть лошадей из Испании, Ломбардии и Сицилии, мчащихся в компании. (ll. 2924−30, 2933−35)

Далее Жан пишет:

Невозможно понять, как рассказать о таких восхитительных вещах как драгоценная экипировка, богатые доспехи, которые были заметны с каждой стороны, когда рыцари вооружались (ll. 2936−40). (53)

Затем начинается битва, и рассказ отмечен романтическими сравнениями, которые редко встречаются где-нибудь еще в Histoire, но часты в описании турниров (54):

Тогда вышел Маршал, Уильям, хорошо вооруженный, высокий, сильный и знатный. Он так бился среди отряда, что был подобен льву среди коров. Тому, на кого он обрушивал свой удар, не могли помочь ни оголовье, ни шлем… (ll. 2952−59)

Как настоящий романтический герой, Уильям сражался только ради славы. Жан Менестрель соглашается с Кретьеном, в том, что щедрость — основа благородной натуры, и даже повторяет Кретьена, говоря, что: «Хорошо известно, что Благородство взращивается в доме Щедрости» (ll. 5064−65). И, как он в другом месте объясняет, заимствуя, но не совсем следуя, в высоком аллегорический стиле:

Уильям делал так много своей доблестью, что он женился на Щедрости, и он не держал ее в сожительстве, но в хорошем браке, поскольку все сказали, так как это было замечено, что он любил ее как любовник и она его, без сомнения, как преданная и лучшая возлюбленная. (Ll. 3661−68)

Поэтому, на турнире в Pleurs, где меньшие люди брали добычу и пленников, Уильям

никогда не помышлял извлечь прибыль, но стремился все делать исключительно хорошо, поскольку он не рассчитывал никогда на выгоду; он получает то, что стоит гораздо больше и заключает намного более выгодную сделку, как поступает тот, кто сражается только ради славы (II. 3007−12).

И так поступает Уильям: его сила подобна силе четырех обычных людей, и он преследует всех, кто перед ним (ll. 2970−75). Все удивительно в этом неизвестном рыцаре, и

многие говорят: «Кто этот Саксонец, который так огорчает наших людей?» (Ll. 2960−61) Другие говорят: «Я знаю не, как и когда он узнал так много в этом деле, но он хорошо знает, как ударить» (ll. 2984−86).

После турнира, когда лидеры собираются, имеется большая пика, которую «леди высокого положения» преподнесла Герцогу Бургундии. Чтобы уплатить долг чести леди, он предлагает эту пику в качестве приза тому, кто был лучше всех на турнире. Естественно, это относится к неизвестному молодому рыцарю, которого все признают «храбрым, учтивым и преданным — каковым является Уильям Маршал» (ll. 3085−86). Уильям, как оказывается, является к оружейникам, где кузнецы пробуют снять его шлем, который был так разбит в сражении, что застрял на его голове. Он, однако, говорит наиболее изящную признательную речь, как настоящий романтический рыцарь, т. к. он знает «как поступать хорошо, и как говорить хорошо» (I. 3129).

Чего Уильяму недостатает для образа совершенного романтического рыцаря, так это преданности даме, и в другом заметно романтичном эпизоде в Histoire, турнире в Joigni, мы видим это тоже. Я упомянул этот эпизод раньше, прежде, так как это — единственное свидетельство, которое у нас есть, присутствия дам на любом турнире в двенадцатом столетии. Я предполагаю, что леди были там, хотя в другом месте в Histoire леди заметно отсутствуют, и отчет этого турнира так сильно обязан Ланцелоту и его потомкам, что можно было законно подвергать сомнению, были ли они на самом деле.

Снова тон сильно романтичен, и снова Слава приносит новости о турнире (ll. 3427−31), в почти тех же самых словах, как это объявлялось в Pleurs. Уильям, конечно, немедленно отправляется туда. Он прибывает на место проведения турнира, и оно кажется меньше полем для турниров, чем для удовольствия, «восхитительное и красивое» (l. 3444). Поле украшено дамами, поскольку графиня прибыла, чтобы наблюдать турнир из lices. Она так прекрасна, пишет Жан, «насколько это только возможно.» (ll. 3455−58), и ее сопровождал кортеж очень красивых дам и девиц, наполненных изяществом и благородством (ll. 3459−63).

Леди решают, чтобы, в то время как они ждут турнир, они будут танцевать под веселую песню. Маршал аккомпанирует им песней, и он поет красиво «чистым приятным голосом» (l. 3480). Тогда молодой герольд поет песню, с рефреном «Маршал, дай мне хорошую лошадь» (ll. 3489−90). Commencailles уже начинаются, Уильям прыгает на коня, скачет на поле, захватывает лошадь, и мчится назад, чтобы отдать ее герольду, который теперь изменяет свой рефрен: «Смотрите на эту лошадь! Маршал дал ее мне!» (Ll. 3511−12) Это все происходит настолько быстро, что никто даже не замечает отсутствие Маршала, и все соглашаются, что никогда на турнире не совершалось столь изящное дело (ll. 3519−20).

Когда турнир начинается, Уильям,

благодаря дамам, которые были там, укрепился и решил, что он победит (ll. 3524−26).

Все рыцари сражаются сильно, но те, кого славили дамы, сражались упорнее всех:

Они посвятили их тела, их сердца, и их души успеху, и они делали настолько хорошо, что они побеждали (ll. 3540−42).

И, конечно, Маршал лучше всех:

Маршал взял pris, и выигрыш для своей партии, но он свободно отдал его, и крестоносцам и пленникам он отпустил многих рыцарей, взятых в плен, без выкупа (ll. 3556−61).

Таким образом, подобно Gawain в Conte du graal, он свободно отдает его выигрыш, и подобно Cliges, он предоставляет его заключенным их свободу. Он презирает выгоду, но, Жан пишет, он заслужил такую славу, что

я не могу ни пересчитать его подвиги, ни показать, какими они были, если бы я был в четыре раза остроумней, и если бы у меня было больше времени чем, я имел с тех пор, как был рожден, я не смог бы сообщить их все (ll.3563−68).

Ни один из других турниров Уильяма не имеет столь романтичную окраску как турниры в Pleurs и Joigni, и удивительно, насколько правдоподобны эти отчеты. Кажется почти чересчур подходящим, чтобы самые романтичный подвиги Уильяма должны были происходить на турнирах, где он присутствовал без своих обычных компаньонов, вдали от глаз свидетелей. Однако, Жан Менестрель был очевидно меньше обеспокоен биографической точностью этих эпизодов, чем представлением доказательств того, что Уильям — идеальный рыцарь, устанавливая, таким образом, тон для других турниров, большинство из которых описаны короче (за исключением турнира в Lagui-sur Marne), а язык и обычаи романа в них используются в менее выразительной манере.

Эти турниры в свою очередь устанавливают стиль характера Уильяма для всей работы. Уильям невозмутимо сражался ради выигрыша; его деловая договоренность с Роджером Gaugi рассказана непосредственно перед отчетом о турнире в Joigni. И Жан Менестрель очевидно это одобряет. Он неоднократно характеризует действительно прекрасный турнир — включая турнир в Pleurs — как тот, в котором «каждый или получил или потерял много.»

Уильям несомненно был, как могло показаться некоторым современным читателям, немного большим, чем наемным задирой. Но для аудитории Жана, друзей Уильяма и детей, романтические дела героя на турнирах — доказательство его рыцарского достоинства. Если сыновья Уильяма могли таким образом видеть турниры их отца в романтическом свете, одни чудеса, интересно, что они думали о турнирах, в которых они принимали участие.

По крайней мере один из сыновей Уильяма, Гильберт, очевидно воспринял идею Критьена о том, что турниры — необходимое доказательство рыцарского достоинства. Мэтью Парижский (Matthew Paris) сообщает, что Гильберт пришел в турнир в 1241, потому что он не имел большой репутации как рыцарь и хотел заслужить таким образом хорошую репутацию (55). Как это случается, у него также не было опыта, и он был случайно убит.

Другие рыцари поколения Гильберта пытались получать эту репутацию, непосредственно подражая романом, поскольку в этот период мы впервые слышим о mimetic турнирах — турнирах, в которых рыцари застенчиво воспроизводили сцены из романов (56). В то время как Гильберт и его братья все еще боролись на турнирах, как их знал их отец, во Фландрии сыновья графа Филипа участвовали в первом зарегистрированном круглом столе, определенно артурианской форме турнира, который должен был найти своего первого большого покровителя в лице Эдварда I. (57)

При Эдварде турнир, наконец, стал не просто забавой, но инструментом политики королей. Также, он начал приобретать роскошные атрибуты, которые мы обычно связываем со средневековым турниром. Турнир, короче говоря, изменялся, изменялся способами, которые делали его более похожим на вымышленные турнирам из романа. На турнирах Кретьена происходили бескровны и приличные дела, и теперь, в начале тринадцатого века, применяется притупленное оружие, вызывая отвращение у старых рыцарей, таких как Joan d’Erlee.(58) Турниры Кретьена были упорядочеными. И теперь вдаются в подробности, формулируются правила, так что, как это казалось другому старомодному обозревателю, Henri de Leon, скоро для того, чтобы выйти на турнир, нужно будет быть адвокатом. (59)

Большинство турниров остались жестокими и кровавыми делами, и положения Устава об оружии (Statute of Arms) показывают, что так было и во вторую половину тринадцатого столетия. Но признаки перемен были, и перемены были в направлении, определенном романами Кретьена. Впервые они стали очевидны в начале тринадцатого столетия, когда достоинства, которые Кретьен приписал своим вымышленным турнирам, стали появляться в реальных турнирах. Спорт начал расцениваться как необходимая деятельность для тех, кто стремились к рыцарскому достоинству — позиции, которую он займет ко времени больших рыцарских фестивалей, которые характеризовали аристократическую жизнь в позднем средневековье и раннем Ренессансе, когда прежняя сказочная история получила подтверждение, и Бевису верили.

Примечания:

  1. Leon Gautier, Chivalry, ed. Jacques Levron, trans. D. C. Dunning (New York: Barnes and Noble, 1965); короткое обсуждение его идей см. Malory’s Morte Darthur (Cambridge: Harvard Univ. Press, 1976), pp. 140−41. Более развернутое обсуждение у Maurice Keen, «Huizinga, Kilgour and the Decline of Chivalry," Medievalia at Humanistica, n. s. 8 (1977), 1−20; Кин отмечает, что «по крайней мере спорно, что турнир … был от начала так же важен для развития рыцарства, как крестовый поход» (pp. 8−9).

  2. Mario Tosi, Il torneo di Belvedere in Vaticano e i tornei in Italia nel cinquecento, Storia e letteratura, 10 (Rome: Edizioni di «Storia a letteratura," 1946).
  3. Цитаты из работ Кретьена взяты из редакций серии, Les Classiques Francais du Moyen Age (CFNM) (Paris: Librairie Honore Champion): Erec et Enide, ed. Mario Roques, 80 (1952); Cliges, ed. Alexandre Micha, 84 (1957); Le Chevalier de la charette (Lancelot), ed. Mario Roques, 86 (1958); Le Conte du graal, ed. Felix Lecoy, 100 and 103 (1972−75). Ссылки на Уильяма взяты из L’Histoire de Guillaume le Marechal, ed. Paul Meyer, 3 vols. (Paris: Librairie Renouard, 1891−1901), позднее перемеще в Hist. Все переводы мои. Работа включает сокращенный перевод на современный французский в томе III, 1−269. Для изучения жизни Уильяма, см. Sidney Painter, William Marshal: Knight-Errant, Baron, and Regent of England (Baltimore: The Johns Hopkins Press, 1933).
  4. Richard Barber, The Knight and Chivalry, 2nd ed. (Totowa, N. J.: Rowman and Littlefield, 1975), p. 160, включает грамоту, которая требует, чтобы вассал носил раскрашенные копья господиао как для войны, «так и когда я захочу поехать за море на турниры». Грамота содержится в. F. Warner and H. J. Ellis, Facsimiles of Royal and Other Charters in the British Museum (London: British Museum, 1903), no pagination. See Roger of Wendover, The Flowers of History, from the Year of Our Lord 1154, and the First Year of Henry the Second, King of the English, ed. Henry G. Hewlett. Rerum Britannicarum Medii AEvi Scriptores (Rolls Series), 84 (London: Longman; H. M. Stationery Office, 1886−89), I, 117.
  5. William of Newburgh, Historia sive Chronica Rerum Anglicarum (Oxford: a Theatro Sheldoniano [Oxford Univ. Press], 1719), II, 422.
  6. The passage is quoted by Alwin Schultz, Das hofische Leben zur Zeit der Minnesinger (1889; rpt. Osnabruck: Zeller, 1965), II, 107, note 7, from Otto of Freising’s Gesta Friderici I. Imperatoris, ed. G. Weitz, 2nd ed., Scriptores Rerum Germanicarum (Hannover: Hahn, 1884), Book I, Chapter 18 (17). The passage reads: «.. . tyrocinium, quod vulgo nunc turneimentum dicitur, cum militibus eius extra exercendo, usque ad muros ipsos progrediuntur» (p. 25). Schultz обеспечивает удобный и научный обзор ранней истории турнира. Самый ранний ясный отчет — о турнире, проведенном в Антиохии в 1156 году.
  7. Francis H. Cripps-Day, The History of the Tournament in England and in France (London: B. Quaritch, 1918), p. 39. N. Denholm-Young, «The Tournament in the Thirteenth Century," in Studies in Medieval History Presented to Frederick Maurice Powicke, ed. R. W. Hunt, W. A. Pantin and R. W. Southern (Oxford: Clarendon Press, 1948), p. 243.
  8. Geoffrey of Monmouth, Historia Regum Britanniae, ed. Acton Griscom (London and New York: Longmans, 1929), p. 248. The translation is mine.
  9. Virgil in Two Volumes, trans. H. Rushton Fairclough, Vol. I: Ecologues, Georgics, Aeneid I-VI, ed. E. H, Warmington, 2nd ad., Loeb Classical Library, 63 (1935; rpt. Cambridge: Harvard Univ. Press, 1974), pp. 480−87.
  10. Schultz, Das hofische Leben, II, 113−14. Спорт описан в Nithard’s Historia III, 6, в году 842. Перевод см. в Carolingian Chronicles: Royal- Frankish Annals and Nithard’s Histories, trans. Bernhard Walter Scholz, with Barbara Rogers (Ann Arbor: Univ. of- Michigan Press, 1970), pp. 163−64.
  11. Geoffrey of Monmouth, Historia Regum Britanniae: A Variant Version Edited from Manuscripts, ed. Jacob Hammer (Cambridge: Mediaeval Academy of America, 1951), p. 164. Игры упомянуты в стандартном тексте, но не ясно, то ли рыцари действительно сражаются на поединке, то ли просто бросают копья.
  12. Wace, Le roman de Brut de Wace, ed. Ivor Arnold, 2 vols., Societe des Anciens Textes Francais (SATF) (Paris: Librairie de Firman-Didot, 1938−40), ll.10543−88.
  13. Le Roman de Thebes publie d’apres tous les manuscripts, ed. Leopold Constans, 2 vols. SATF (Paris: Librairie de Firmin-Didot, 1890), e. g., l. 4378.
  14. Le Roman d’Eneas, ed. J.-J. Salverda de Grave, CFMA, 44 and 62 (Paris: Librairie Honore Champion, 1964−68), ll. 2145−60.
  15. Heinric von Veldeken, Eneide, ed. Gabriele Schieb, Theodor Frings, et al., Deutsche Texte des Mittelalters, 58, 59. and 62 (Berlin: Akaderme-Verlag, 1964−70). Хенрик обращается к Хоффесту, его обширному отчету о свадьбе Энеаса на Лавине. Он ссылается на «behurt» (l. 13160) в списке светских развлечений, но не упоминает поединков или турниров.
  16. Giovanna Angeli, L' «Eneas» e i primi romanzi volgari, Documenti di filologia, 15 (Milan and Naples: Riccardo Ricciardi, 19 7 1), pp. vii-ix.
  17. Georges Duby, The Chivalrous Society, trans. Cynthia Postan (Berkeley and Los Angeles: Univ. of California Press, 1977), p. 120.
  18. Hist., ll. 4457−4796.
  19. Hist., III, xxxvii. Sidney Painter, William Marshal, p. 45, насчитывает всего двести рыцарей в отряде молодого короля при Lagni-sur-Marne.
  20. Bertran de Born, «S'abrils," item 6 in Die Lieder Bertrans von Born, ed. Carl Appel (Halle: Max Niemeyer, 1932), pp. 13−18,
  21. A. Langfors, «Le Dit des herauts par Henri de Leon," Romania, 43 (1914), 216−25.
  22. Cripps-Day, p. 42; William of Newburgh говорит, что Ричард позволял турниры, чтобы повысить уровень своих рыцарей (цитата по Cripps-Day, pp. 42−43). Roger of Wendover говорит то же самое, The Flowers of History, I, 235, но размер налогов доказывает другое. См. James A. Brundage, Richard Lion Heart (New York: Charles Scribner’s Sons, 1974), p. 210. В L’Histoire de Guillaume le Marechal, Жан Менестрель, кажется, обращается к турнирам в Англии прежних времен, но, как указывает Paul Meyer, это должно относиться к какой-то другой форме забав, если это не обычная ошибка (Hist., III, xxxvi).
  23. Sidney Painter, William Marshal, pp. 39−40, верит, что Мари могла быть «высокопоставленной дамой», представившей превосходную пику в качестве приза на турнире в Pleurs (см. ниже).
  24. Gautier d’Arras, Ille et Galeron, ed. Frederick A. G. Cowper, SATF (Paris: A. & J. Picard, 1956), p. 53.
  25. Редакторы CFMA датируют Erec in 1170, Cliges in 1176, и Yvain, и Lancelot между 1177 and 1181. Jean Frappier датирует Le Conte du graal после 1181 в своей главе «Chretien de Troyes," в Arthurian Literature in the Middle Ages: A Collaborative History, ed. Roger Sherman Loomis (Oxford: Clarendon Press, 1959), p. 159.
  26. См. дискуссию Мейера, Hist., III, xxxvii-xxxix.
  27. Ставка для безземельного рыцаря в отряде молодого короля была 20 су в день; см. Hist., ll. 4764−65.
  28. Sidney Painter, French Chivalry: Chivalric Ideas and Practices in Medieval France (1940; rpt. Ithaca: Cornell Univ. Press, 1957), p. 48, цитирует хроникера конца 12 века, Монаха из Монтадона (Monk of Montaudon), об использовании арбалетов в турнираз. Он отмечает, что Филип Фландрийский «был не прочь использовать в турнире пехоту, вооруженную крюками для сбрасывания рыцарей с коней.» Об обрубании подпруг см. Matthew Paris, Chronica Majora, ed. Henry Richards Luard, Rerum Britannicarum Madii Aevi Scriptores (Rolls Series), 57 (London: Longman, 1874; rpt. Wiesbaden: Kraus, 1964), IV, 135. Его коментарии касаются турнира 1241, который был намного позднее турниров Уильяма. Однако, положения Statute of Arms в 1267, кажется, предполагают, что многие приемы дней Уильяма процветали в 13 веке, см. Denholm-Young in Studies in Medieval History, pp. 257−68.
  29. Hist., ll. 10663−67, описывает встречу после боя, на которой победители обсуждали свое вознаграждение почти так же, как они делали это после турниров.
  30. Hist., l. 1427 (Уильям атакован пятью рыцарями); на турнире между Maintenon and Nogent-le-Roi (Hist., ll. 3861−87), молодой король пришел в ярость, когда Renalz de Nevers захватил двоих из его людей, и приказал своему отряду напасть на следующий день на Renalz.
  31. Hist., ll. 2737−72.
  32. Герольды упомянуты в Histoire и в романах Кретьена, но они, очевидно, не имели официальной функции. По этим правилам см. Meyer, ed. Hist., III, xxxvii-xxxviii.
  33. Hist., ll. 2822−74.
  34. Однажды приятели украли у Уильяма двух лошадей, Hist., ll. 3977−86.
  35. Hist., ll. 7209−32.
  36. Cf. The Chronicle of Jocelin of Brakelond Concerning the Acts of Samson, Abbot of the Monastery of St. Edmund, ed. and trans. H. E. Butler, Nelson’s Medieval Classics (London: Nelson, 1949), pp. 55−56.
  37. Jacobus de Vitriaco (Jacques de Vitry), The Exempla or Illustrative Stories from the Sermones Vulgares, ed. Thomas Frederick Crane (London: D. Nutt, 1890), No. 141, pp. 62−64.
  38. Iacobus de Guisia (Jacques de Guise, or Guyse), Annales Historiae Illustrium Principum Hanonia, ed. O. Holder-Egger, Monumenta Germaniae Historica, Scriptores, 30, I (Hannover, 1896; rpt. New York: Kraus, 1964), p. 224. Якобус сообщает, что две тысячи человек и четыста рыцарей были убиты на вечеринке Джефри, с потерей только пяти рыцарей и двухсот пехотинцев из отряда Балдвина. О политической опасности турниров см. Denholm-Young in Studies in Medieval History, pp. 240−56.
  39. Hist., ll. 4974−75.
  40. Roger of Wendover, The Flowers of History, II. 137, цитирует письмо о приглашении на турнир, устраивавшимся баронами в 1215 году как жест неповиновения Джону
  41. Albert [Pagart] d’Hermansart, Tournois et fetes de chevalerie a Saint-Omer aux XIVe et XVe siecles (Saint-Omer: H. d’Homont, 1888), p. 43.
  42. Hist., ll. 3516−23.
  43. Анализ K. G. T. Webster, «The Twelfth-Century Tournament," in Anniversary Papers by Colleagues and Pupils of George Lyman Kittredge (Boston and London: Ginn, 1913), pp. 227−34, хотя ограничен литературными источниками, показывает в общей перспективе турнир, описанный в литературе, очень сходным с турниром, как знал его Уильям.
  44. Morton W. Bloomfield, «Authenticating Realism and the Realism of Chaucer," in his Essays and Explorations: Studies in Ideas, Language, and Literature (Cambridge: Harvard Univ. Press, 1970), pp. 174−98.
  45. See The History of the Holy War by Ambrose in Three Old French chronicles of the Crusades: The History of the Holy War, The History of Them That Took Constantinople, The Chronicle of Reims, trans. Edward Noble Stone, University of Washington Publications in the Social Sciences, 10 (Seattle: Univ. of Washington Press, 1939), p. 138: Король Ричард «Король Ричард «заставил кричать повсюду, что тот, кто не забыл честь, не должен думать о выгоде, но должен всегда стремиться наносить вред и прорываться сквозь Турок и крушить их с помощью меча.» См. также слова Ричарда к Уильяму в Hist., ll. 10668−76.
  46. Marc Bloch, Feudal Society, trans. L. A. Manyon (Chicago: Univ. Of Chicago Press, 1 961), II, 293−99.
  47. «Ne vault maiuz cil qua ne valut? Alexandre, cui ne chalut de charite ne de nul bien?» ll. 57−59. Это была обычный повод для восхваления. См. Похвалу Амброзия щедрости Ричарда в его работе, The History of the Holy War, P. 25.
  48. Roger of Wendover, The Flowers of History, I, 117.
  49. Автор Хроники Реймса, высоко романтизированной истории, написанной приблизительно в 1260 году, переносит эти подвиги на брата Молодого Короля, Короля Ричарда: «И он был отважный человек, и смелый, и учтивый, и щедрый, и изысканный рыцарь. Он прибыл устроить тур по турнирам Франции и Poitou; и он столь вел себя непосредственно весь длинный сезон, что весь народ о нем хорошо отзывался «(Stone, Three Old French Chronicles, p. 262).
  50. Как только Джеффри Бретонский был посвящен в рыцари, сообщает Роджер, он сделал тур по турнирам на границе Франции и Нормандии, пылко ищя известность, потому что его братья, Король Генри и Ричард, получил большую военную славу. Роджер пишет, что Джеффри «хорошо знал, что наука войны, если не готовитсья, не появляется по необходимости… Это — человек, кто видел собственную кровь, чьи зубы трещали под чужим кулаком, кто, когда был пойман в ловушку, боролся против его противника всем телом, и хотя был сброшен, не потерял самообладания, и кто, упав, поднимался более твердым, более смелым, и шел дальше в бой» —, The Annals of Roger de Hoveden Comprising the History of England and of Other Countries of Europe from A. D. 732 to A. D. 1201, trans. Henry T. Riley (London: H. G. Bohn, 1853), I, 490. Роджер, кажется, описывает кулачный бой, так как, возможно, его знание о турнирах было просто теоретически.
  51. The Pageant of the Birth, Life, and Death of Richard Beauchamp, Earl of Warwick, K. G. (1389 [sic, for 1382]-1439), ed. Viscount Dillon and W. H. St. John Hope (London: Longmans Green, 1914).
  52. Hist., ll. 7275−87. Уильям пошел в Крестовый поход, чтобы выполнять обещание, данное умирающему Молодому Королю. Хотя Уильям был набожен достаточно в своем походе, и умер, нося плащ тамплиеров, он очевидно не имел пристрастия к святым войнам. Когда Король Ричард попросил его присоединиться к Третьему Крестовому Походу, Уильям, отказался на том основании, что он уже был в Святой Земле.
  53. Жан использует occupatio во всей работе, но почти всегда, исключая отчеты о турнирах, это — форма отказа, чтобы сделать его рассказ слишком длинным и слишком отклоняющимся от темы. В описаниях турниров присутствует более элегантная форма открытой неспособности судить объект.
  54. Имеются случайные сравнения в другом месте в работе, но только в отчете о последнем сражении Уильяма Hist., ll. 16607−16 and 16593−95, они имеют сложный характер как на турнирах. В значительной степени вымышленном отчете о первом сражении Уильяма, имеется краткое сравнение героя с «Gadifer des Larris," Hist., 1002−06.
  55. Chronica Majora, IV, 135 and 157.
  56. См. Roger Sherman Loomis, «Chivalric and Dramatic Imitations of Arthurian Romance," in Medieval Studies in Memory of Arthur Kingsley Porter, ed. Wilhelm R. W. Koehler (Cambridge: Harvard Univ. Press, 1939), I, 79−97.
  57. См. Loomis, «Chivalric and Dramatic Imitations," выше. Denholm-Young, in Studies in Medieval History, p. 248, отмечается, что круглый стол был запрещен в неуказанном месте в Англии в 1232, так что обычай мог уже быть установлен там.
  58. Denholm-Young, in Studies in Medieval History, p. 245, Выводит первое применение притупленного оружия на турнире в 1216, описанном Роджером Вендовером. Отношение Жана d’Erlee к притупленному оружию может быть выведено из презрительной ссылки Жана Менестреля на «joustes de plaideices» в двух местах, Hist., ll. 1310 and 2502.
  59. A. Langfors, I, 29. 1382]-1439), ed. Viscount Dillon and W. H. St. John Hope (London: Longmans Green, 1914).